Неточные совпадения
На ветви сосны преклоненной,
Бывало, ранний ветерок
Над
этой урною смиренной
Качал таинственный венок.
Бывало, в поздние досуги
Сюда ходили две подруги,
И на могиле
при луне,
Обнявшись, плакали оне.
Но ныне… памятник унылый
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;
Один под ним, седой и хилый,
Пастух по-прежнему поет
И обувь бедную плетет.
Даже начальство изъяснилось, что
это был черт, а не человек: он отыскивал в колесах, дышлах, [Дышло — толстая оглобля, прикрепляемая к середине передней оси повозки
при парной упряжке.] лошадиных ушах и невесть в каких местах, куда бы никакому автору не пришло в мысль забраться и куда позволяется забираться только одним таможенным чиновникам.
Однако ж минуту спустя он тут же стал хитрить и попробовал было вывернуться, говоря, что, впрочем, в Англии очень усовершенствована механика, что видно по газетам, как один изобрел деревянные ноги таким образом, что
при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили
эти ноги человека бог знает в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда в жизни своей ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось
это во дни какого-то незапамятного младенчества, в каком-то родном доме, веселым вечером,
при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Это происшествие случилось именно тогда, когда Чичиков служил
при таможне.
В
этой же конюшне видели козла, которого, по старому поверью, почитали необходимым держать
при лошадях, который, как казалось, был с ними в ладу, гулял под их брюхами, как у себя дома.
Самая полнота и средние лета Чичикова много повредят ему: полноты ни в каком случае не простят герою, и весьма многие дамы, отворотившись, скажут: «Фи, такой гадкий!» Увы! все
это известно автору, и
при всем том он не может взять в герои добродетельного человека, но… может быть, в сей же самой повести почуются иные, еще доселе не бранные струны, предстанет несметное богатство русского духа, пройдет муж, одаренный божескими доблестями, или чудная русская девица, какой не сыскать нигде в мире, со всей дивной красотой женской души, вся из великодушного стремления и самоотвержения.
— Но вздор, вздор, — сказал он вслух и тут же почувствовал решимость на все штуки. — Я знаю
это лучше: я участвовал
при последних минутах покойницы. Мне
это лучше всех известно. Я готов присягнуть самолично.
—
Это само собою разумеется: последнее уничтожает первое. Первое завещанье никуда не годится. Я знаю хорошо волю покойницы. Я был
при ней. Кто его подписал? кто были свидетели?
Разумеется, с
этих пор знакомство между ними прекратилось, и любовь кончилась
при самом начале.
— Павел Иванович! Я могу его заложить в ломбард в двадцать пять тысяч, понимаете ли
это? Тогда я получаю двадцать пять тысяч и имение
при мне. Продаю я единственно затем, что мне нужны скоро деньги, а
при закладке была бы проволочка, надобно бы платить приказным, а платить нечем.
«Я бы ему простил, — говорил Тентетников, — если бы
эта перемена происходила не так скоро в его лице; но как тут же,
при моих глазах, и сахар и уксус в одно и то же время!» С
этих пор он стал замечать всякий шаг.
— «Да, шаловлив, шаловлив, — говорил обыкновенно на
это отец, — да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его
при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой.
— Пили уже и ели! — сказал Плюшкин. — Да, конечно, хорошего общества человека хоть где узнаешь: он не ест, а сыт; а как эдакой какой-нибудь воришка, да его сколько ни корми… Ведь вот капитан — приедет: «Дядюшка, говорит, дайте чего-нибудь поесть!» А я ему такой же дядюшка, как он мне дедушка. У себя дома есть, верно, нечего, так вот он и шатается! Да, ведь вам нужен реестрик всех
этих тунеядцев? Как же, я, как знал, всех их списал на особую бумажку, чтобы
при первой подаче ревизии всех их вычеркнуть.
— А тебя как бы нарядить немцем да в капор! — сказал Петрушка, острясь над Селифаном и ухмыльнувшись. Но что за рожа вышла из
этой усмешки! И подобья не было на усмешку, а точно как бы человек, доставши себе в нос насморк и силясь
при насморке чихнуть, не чихнул, но так и остался в положенье человека, собирающегося чихнуть.
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду
при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они узнали, что Чичиков женат, —
это никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
Собакевич все слушал, наклонивши голову, — и что, однако же,
при всей справедливости
этой меры она бывает отчасти тягостна для многих владельцев, обязывая их взносить подати так, как бы за живой предмет, и что он, чувствуя уважение личное к нему, готов бы даже отчасти принять на себя
эту действительно тяжелую обязанность.
Зло порождает зло; первое страдание дает понятие о удовольствии мучить другого; идея зла не может войти в голову человека без того, чтоб он не захотел приложить ее к действительности: идеи — создания органические, сказал кто-то: их рождение дает уже им форму, и
эта форма есть действие; тот, в чьей голове родилось больше идей, тот больше других действует; от
этого гений, прикованный к чиновническому столу, должен умереть или сойти с ума, точно так же, как человек с могучим телосложением,
при сидячей жизни и скромном поведении, умирает от апоплексического удара.
Видно, я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально смотрел мне в глаза; я едва не упала без памяти
при мысли, что ты нынче должен драться и что я
этому причиной; мне казалось, что я сойду с ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
Я до сих пор стараюсь объяснить себе, какого рода чувство кипело тогда в груди моей: то было и досада оскорбленного самолюбия, и презрение, и злоба, рождавшаяся
при мысли, что
этот человек, теперь с такою уверенностью, с такой спокойной дерзостью на меня глядящий, две минуты тому назад, не подвергая себя никакой опасности, хотел меня убить как собаку, ибо раненный в ногу немного сильнее, я бы непременно свалился с утеса.
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!..
Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому что таким образом я всегда могу
при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой. Что они за люди?
Она
при мне не смеет пускаться с Грушницким в сентиментальные прения и уже несколько раз отвечала на его выходки насмешливой улыбкой, но я всякий раз, как Грушницкий подходит к ней, принимаю смиренный вид и оставляю их вдвоем; в первый раз была она
этому рада или старалась показать; во второй — рассердилась на меня; в третий — на Грушницкого.
— Я знала, что вы здесь, — сказала она. Я сел возле нее и взял ее за руку. Давно забытый трепет пробежал по моим жилам
при звуке
этого милого голоса; она посмотрела мне в глаза своими глубокими и спокойными глазами: в них выражалась недоверчивость и что-то похожее на упрек.
Признаюсь еще, чувство неприятное, но знакомое пробежало слегка в
это мгновение по моему сердцу;
это чувство — было зависть; я говорю смело «зависть», потому что привык себе во всем признаваться; и вряд ли найдется молодой человек, который, встретив хорошенькую женщину, приковавшую его праздное внимание и вдруг явно
при нем отличившую другого, ей равно незнакомого, вряд ли, говорю, найдется такой молодой человек (разумеется, живший в большом свете и привыкший баловать свое самолюбие), который бы не был
этим поражен неприятно.
Я с трепетом ждал ответа Грушницкого; холодная злость овладела мною
при мысли, что если б не случай, то я мог бы сделаться посмешищем
этих дураков. Если б Грушницкий не согласился, я бросился б ему на шею. Но после некоторого молчания он встал с своего места, протянул руку капитану и сказал очень важно: «Хорошо, я согласен».
При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу — молчат… что
это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.
Этот ничтожный трактирный разговор имел чрезвычайное на него влияние
при дальнейшем развитии дела: как будто действительно было тут какое-то предопределение, указание…
Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же
при народе, как плясать и что петь, начинала им растолковывать, для чего
это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости, била их…
В
этом случае надеялся он на Андрея Семеновича и
при посещении, например, Раскольникова уже научился кое-как округлять известные фразы с чужого голоса…
— А надо полагать,
это третьегодни-с, точно-с.
Это Алексей Семенович были; тоже
при конторе у нас состоит-с.
Передумав все
это теперь и готовясь к новому бою, он почувствовал вдруг, что дрожит, — и даже негодование закипело в нем
при мысли, что он дрожит от страха перед ненавистным Порфирием Петровичем.
Между тем Раскольников, слегка было оборотившийся к нему
при ответе, принялся вдруг его снова рассматривать пристально и с каким-то особенным любопытством, как будто давеча еще не успел его рассмотреть всего или как будто что-то новое в нем его поразило: даже приподнялся для
этого нарочно с подушки.
— Еще бы вам-то не ощущать наслаждения, — вскрикнул Раскольников, тоже вставая, — разве для исшаркавшегося развратника рассказывать о таких похождениях, — имея в виду какое-нибудь чудовищное намерение в
этом же роде, — не наслаждение, да еще
при таких обстоятельствах и такому человеку, как я… Разжигает.
Я вижу, что вас тоже все
это чрезвычайно интересует, и почту за долг,
при первом удобном случае, по всем пунктам удовлетворить ваше любопытство.
Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить
эту даму и ее дочь, которых «ноги она будто бы не стоила», тем более что до сих пор,
при случайных встречах, та высокомерно отвертывалась, — так вот, чтобы знала же она, что здесь «благороднее мыслят и чувствуют и приглашают, не помня зла», и чтобы видели они, что Катерина Ивановна и не в такой доле привыкла жить.
— Ни малейшей!
При последнем издыхании… К тому же голова очень опасно ранена… Гм. Пожалуй, можно кровь отворить… но
это будет бесполезно. Через пять или десять минут умрет непременно.
— То-то и дело, что я, в настоящую минуту, — как можно больше постарался законфузиться Раскольников, — не совсем
при деньгах… и даже такой мелочи не могу… я, вот видите ли, желал бы теперь только заявить, что
эти вещи мои, но что когда будут деньги…
…Он бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все
это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять бежит к лошадке. Та уже
при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Пуще всего боялся он, вот уже несколько лет, обличения, и
это было главнейшим основанием его постоянного, преувеличенного беспокойства, особенно
при мечтах о перенесении деятельности своей в Петербург.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам,
при которых только и могла она,
эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
— Я готов-с и отвечаю… но уймитесь, сударыня, уймитесь! Я слишком вижу, что вы бойкая!..
Это…
это…
это как же-с? — бормотал Лужин, —
это следует
при полиции-с… хотя, впрочем, и теперь свидетелей слишком достаточно… Я готов-с… Но, во всяком случае, затруднительно мужчине… по причине пола… Если бы с помощью Амалии Ивановны… хотя, впрочем, так дело не делается…
Это как же-с?
Об
этом непременно предполагалось им объяснить за столом, равно как и о губернаторстве покойного папеньки, а вместе с тем косвенно заметить, что нечего было
при встречах отворачиваться и что
это было чрезвычайно глупо.
Глаза ее блестели как в лихорадке, но взгляд был резок и неподвижен, и болезненное впечатление производило
это чахоточное и взволнованное лицо
при последнем освещении догоравшего огарка, трепетавшем на лице ее.
— Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания… ах да! Ведь вот что забыл! Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах.
Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и
при мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
Ты до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю, как ты можешь быть
при всем
этом хорошим и даже самоотверженным лекарем.
При входе Сони Разумихин, сидевший на одном из трех стульев Раскольникова, сейчас подле двери, привстал, чтобы дать ей войти. Сначала Раскольников указал было ей место в углу дивана, где сидел Зосимов, но, вспомнив, что
этот диван был слишком фамильярноеместо и служит ему постелью, поспешил указать ей на стул Разумихина.
Лицо матери осветилось восторгом и счастьем
при виде
этого окончательного и бессловного примирения брата с сестрой.
Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и представляя им резоны с изумительною откровенностью и, вероятно, для большего убеждения, почти
при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в тисках, сжимал им обеим руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью Романовну, нисколько
этим не стесняясь.
— Дуня, — с усилием продолжал Раскольников, — я
этого брака не желаю, а потому ты и должна, завтра же,
при первом слове, Лужину отказать, чтоб и духу его не пахло.
Потом,
при воспоминании об
этой минуте, Раскольникову представлялось все в таком виде...